Стокгольмский синдром

Простыми словами — это когда жертва начинает сочувствовать тому, кто причиняет ей вред, и даже защищать его. Классический пример — заложник, который после освобождения говорит о захватчике тепло и не хочет свидетельствовать против него. Со стороны это выглядит нелогично: человек должен ненавидеть того, кто его держал. Но объяснение, которое дают психологи, прагматичное. Когда от одного человека зависит жизнь, выгоднее не злить его, а понять и расположить к себе. Любое послабление на фоне угрозы переживается как огромная милость. Благодарность и страх смешиваются, и граница между «он меня держит» и «он меня бережёт» размывается. Термин родился в криминологии и описывает прежде всего захваты заложников. В бытовой речи его распространили на отношения, где человек держится за того, с кем ему плохо, — и там это уже образ, а не научное понятие.

Название — по городу, где в 1973 году произошёл захват банка, после которого такую реакцию заложников описали и назвали. Сначала её звали по площади: синдромом Норрмальмсторга. Так её назвал Нильс Бейерот, шведский психиатр и криминолог, работавший с полицией во время захвата. За пределами Швеции закрепился вариант по городу — Stockholm syndrome. В русском прижилась калька «стокгольмский синдром», реже говорят «синдром заложника». К городу термин привязан только местом события: никакой шведской специфики в нём нет. Один из самых обсуждаемых примеров после Стокгольма — американское дело Патрисии Хёрст, похищенной в 1974 году. У синдрома есть и зеркальное название по другой столице — лимский синдром, о нём ниже.

Суть — в защитном механизме: психика подстраивается под того, от кого зависит выживание. Анна Фрейд в книге «Я и механизмы защиты» (1936) описала похожее явление как идентификацию с агрессором: человек перенимает взгляд того, кто ему угрожает, и страх становится переносимее. В случае захвата это выглядит так: заложник начинает смотреть на ситуацию глазами захватчика, видит в полиции угрозу, а в его требованиях — долю справедливости. Для такой реакции нужны особые условия: угроза жизни, изоляция, зависимость и хотя бы крупицы доброты со стороны того, кто держит. Последнее условие ключевое: благодарность не возникает там, где нет ни одного послабления. Переговорщики со временем стали смотреть на явление практически: если между заложником и захватчиком возникла связь, захватчику труднее причинить вред. Моральной оценки в термине нет — это описание того, как люди выживают.

Термин, и довольно спорный. Его нет ни в американском диагностическом руководстве DSM-5, ни в Международной классификации болезней — ни в десятом, ни в одиннадцатом пересмотре. Единых критериев, по которым его можно было бы установить, тоже нет. В 2008 году в журнале Acta Psychiatrica Scandinavica вышел обзор с говорящим названием: «Стокгольмский синдром — психиатрический диагноз или городской миф?». Авторы нашли мало исследований и не нашли проверенных диагностических критериев. Одни специалисты считают синдром удобным ярлыком, который СМИ применяют слишком широко. Другие — реальной, но ситуативной реакцией на экстремальные условия, а не болезнью. Для читателя отсюда два вывода. Поставить «стокгольмский синдром» себе или знакомому нельзя: такого диагноза не существует. А если переживания после тяжёлой истории не отпускают, говорить стоит о них самих — с психологом или психотерапевтом.

В прямом смысле — нет: термин описывает захват заложников, а не любовь. В переносном так называют ситуации, когда человек остаётся с партнёром, который причиняет ему боль, оправдывает его и защищает перед близкими. Специалисты используют для этого другие слова. Одно — травматическая связь: Даттон и Пейнтер описали, как привязанность крепнет, когда боль чередуется с примирениями. Другое — созависимость, понятие из работы с семьями людей с зависимостями. Оба понятия описывают механизм, а не выносят приговор: привязанность не выбирают нарочно. Здесь нужна осторожность. Узнать себя в статье — не то же самое, что понять собственную ситуацию: у каждой истории свои обстоятельства. Если в отношениях страшно или тяжело и уйти не получается, это повод обратиться к психологу или в кризисную службу, а при угрозе жизни — звонить 112.

Обратную реакцию — сочувствие захватчиков к заложникам — называют лимским синдромом. Имя дал кризис в столице Перу: 17 декабря 1996 года боевики движения «Тупак Амару» захватили резиденцию японского посла в Лиме во время приёма. Захват длился до 22 апреля 1997 года, и уже в первые дни боевики отпустили значительную часть заложников. Позже это объясняли в том числе тем, что захватчики привыкали к людям, с которыми проводили дни, и держать их под угрозой становилось труднее. Лимский синдром, как и стокгольмский, — описательный термин, а не диагноз. Оба названия описывают одну мысль с разных сторон: долгое соседство под угрозой меняет отношение людей друг к другу. В бытовой речи выражение «стокгольмский синдром наоборот» звучит реже и обычно шутливо — о том, кто сам привязался к своему «пленнику».